September 6th, 2016

Издержки свободы слова в Украине

Френд в каменте написал: "посмотрел я новости во тв, там просто тотальная зрада зрадная, я аж опешил".

Недавно Аласания с гордостью шарил чей-то пост, где было что-то такое:
"Включил "Перший", а там в студии сидят шесть человек и все до единого хают Порошенко в хвост и в гриву. Вау, как это круто, вот что значит свобода слова".

А ведь они действительно думают, что это круто, и что это и есть свобода слова. И нет никого (кроме, пожалуй, Портникова), кто понимал бы, что функция СМИ - объективно отражать реальность. Объективно. Описывать. Реальность.

Наши журналисты, эксперты, редакторы и т.п. - наша медиаспильнота - это болото и ходящий строем совок. При власти условный янукович - всем стадом лижут. Пришел в власти условный порошенко и разрешил себя хаять - всем стадом хают. Причем, это лучшая половина (худшая тупо торгует собой).

И еще, конечно, патологическая глупость. Говорят, что умные учатся на чужих ошибках, а дураки - на своих. Есть еще одна категория - наша драгоценная медиаспильноста. Эти не в состоянии научиться даже на своих ошибках. Вот казалось бы, был уже период беспробудного хаяния Ющенко. За дело, без дела, когда порет херню, когда делает как надо, когда ничего не делает, по поводу, без повода - беспробудного хаяния. Получили во втором туре выбор из двух кремлевских кандидатов. Через последствия такого выбора страна переползает с войной, кровью и нищетой. Казалось бы, выводы сделал бы и австралопитек, на одном чувстве самосохранения! Потому что новый раунд преодоления выбора из двух кремлевских кандидатов поставит крест на стране.

Какие же выводы сделаны? Выводы я процитирую. "Нужно ли ебать власть? Нужно. Часто? Всегда. По поводу? Без повода! Просто вегда держать в тонусе".
Вот и всё.
И это пишет не дежурный олигархический презерватив, нет. Это пишет один из действительно интересных, опытных и заметных журналистов.

Такие дела, друзья. Им просто не интересно описывать реальность. Не тот кураж. Вот без повода ебать власть - другое дело. И чувствуешь себя круче космоса, и рисков для себя никаких - если что, то это же лохи под пули пойдут, а драгоценная медиаспильнота отсидится дома, в худшем случае в Польше. Элитные особи - в США.

И в этом смысле не могут не радовать тенденции. "СМИ как бизнес подыхают, и надо искать новые формы" - ходила вчера статья какого западного то ли издания, то ли медиа-магната.
Давайте скорее уже, дорогие. Подыхайте. Чем быстрее вы сдохните, тем быстрее соцсети вырастят формат "Сам себе журналист".

ВЕЛИЧАЙШАЯ ТАЙНА РОССИИ

Я готов согласится с историком Антоновым-Овсеенко-внуком, что красный террор фактически начался не 5 сентября 1918 года с легитимацией расстрела заложников, но в феврале, когда тогдашний красногвардеец левый эсер Муравьёв (участник июльского мятежа) разносил из орудий Киев.

Но главнейшее событие мировой истории XX века как раз произошло в начале сентября 1918 года – началось прижизненное обожествление Ленина.

Плохо говорящий (Троцкий, Зиновьев, Сверлов считались куда лучшими ораторами*), картавый, низкий, весь какой-то злобный, Ульянов, казалось, никакой харизмой не обладал.

И вдруг сводки о его выздоровлении после ранения создают массовую истерию, охватывающую миллионы и миллионы.

Это обожествление, как вокруг Александра Македонского, Цезаря или Наполеона уже не проходит, но только переносится на влюблённость в его партию [эсеров было не меньше и формально они, включая украинский и закавказские «клоны», контролировали летом 1918 года 3/4 бывшей империи] как в церковь, а потом – в Сталина….

Причём, всё описанное происходит в социуме, уже полтора года кишащем харизматиками разного калибра, и явно ещё не успевших затосковать по новой «вселенской церкви»!

Вот это бы понять!!!
________________________________
* Г.С. Померанц [из переписки с А.Б. Зубовым, журнал «Новый мир», 2001, №8]:
«Поверьте участнику войны: ни одно сражение не было выиграно террором. Террор — вспомогательное средство в бою, решает воодушевление. У красных были великолепные ораторы, верившие в рай на земле и умевшие увлечь мобилизованных крестьян призраком рая.

Мне очень ярко рассказывал об этом М. Н. Лупанов, сосед по лагерному бараку. К 1950 году Лупанов стал антисоветчиком, но в 1920-м, после речей Троцкого или Зиновьева, он готов был штурмовать небо. И не он один, а весь полк. Не только белые — и красные беззаветно отдавали свою жизнь. Одни — за Русь святую, другие — за власть Советов, за мир без нищих и калек.

А потом герои сатанели и врагов расстреливали или вешали. Это общий грех большинства героев. В том числе — героев Вьетнама и Чечни. В годы советской власти, когда наперекор этой власти провозглашался тост “За наших мальчиков во Вьетнаме!”, я отказывался пить…

<…> Героев революции я имел случай наблюдать живыми, в одной тесной камере, где нас набили как сельдей в бочке. Это были старики, отбывшие по нескольку сроков и уцелевшие. В конце 40-х годов от них (и от меня) очищали Москву. Эсеров, анархистов, дашнаков съели разные идеи, но бросалась в глаза какая-то общность. Это были рыцари протеста. Некоторые были так возмущены несправедливым общественным устройством, что бросали бомбы.

Отвращение ко всякому насилию пришло к интеллигенции позже, около 1960 года. Я сам участник этого перелома и хорошо его помню. А в начале XX века даже очень хорошие люди, борцы за справедливость могли стать террористами, оставаясь хорошими людьми... В 70-е годы я был близок к диссидентам и почувствовал в них что-то общее с моими былыми сокамерниками.

Дореволюционных большевиков в камере не было. Коммунисты, вступившие в победившую партию, были другой породы. Идейность (в смысле верности принципам) им заменяла верность линии партии, куда бы она ни гнулась. Но впоследствии я познакомился со старой большевичкой и под суровой внешностью узнал ту же романтику подвига и жертвы. “└Гитанджали” Тагора, — рассказывала она мне, — я в 16 лет готова была носить на груди”. — “Почему же Вы не сохранили книгу?” — “Пришли ходоки из деревни, сказали, что нет книг, я отдала им всю библиотеку. └Зачем в деревне Тагор?” Разве я могла так рассуждать? Революция — значит, все общее. Все мои друзья погибли на фронтах...”

В революцию Оля Шатуновская убежала босиком (отец туфли запер). Турки, захватив Баку, приговорили ее к повешению; мусаватистский министр, которому Шаумян за несколько месяцев до этого спас жизнь, заменил казнь высылкой. Оля несколько раз оказывалась на краю гибели — и снова шла на отчаянный риск. Для моего покойного тестя, тоже бакинца, она была живой легендой. Потом партия приучила к дисциплине, но не переменила ее ума и сердца.

Как почти все большевики с необщим выражением лица, попала под Большой террор. С Колымы и послеколымской ссылки вернулась убежденной противницей сталинизма.

И тут легенда ее жизни получила неожиданное продолжение: Хрущев назначил ее в комиссию Партийного Контроля проводить реабилитацию, а потом — расследовать убийство Кирова.

В качестве члена так называемой комиссии Шверника (где, кроме нее, никто не вел фактической работы) она официально запросила КГБ о масштабах Большого террора и получила официальную справку, что с 1 января 1935 года по 1 июля 1941 года было арестовано 19 840 000 человек и 7 000 000 расстреляно. Хрущев не решился опубликовать чудовищные цифры и положил под сукно дело об убийстве (помнится, в 64-х томах), по которому Ольга Григорьевна допросила тысячу человек и восстановила картину сталинской провокации до мелочей.

За трусость она глубоко презирала Хрущева и, когда после отставки он просился в гости, отказалась его принять. Последним делом ее жизни была публикация статьи (кажется, в “Известиях”), где она сообщала, что все решающие документы дела Кирова и справка о числе жертв Большого террора были изъяты, уничтожены и подменены другими данными, на которые сегодня опирается Г. А. Зюганов. Шатуновская умерла в 1990 году, восьмидесяти девяти лет, до конца сохраняя ясность ума.

Цифру 19 840 000 я слышал от нее несколько раз. Рассказы ее детям и внукам записаны ими и находятся в Интернете. Облик Ольги Григорьевны я пытался передать в одном из своих эссе (“Октябрь”, 1996, № 12).»