May 9th, 2019

Гражданская религия

Судьба девятого мая начинает все больше напоминать историю КВН

В 90-е годы Клуб веселых и находчивых объявлял себя «международным» без малейшего преувеличения. В сезонах сходились команды из самых разных государств. За награды соперничали ребята из Украины, Закавказья, Центральной Азии и стран Балтии. КВН был отражением постсоветской ментальности. Когда «общее» доминировало над различиями, а темы для шуток не требовали перевода и знания контекста.

Впрочем, роль зеркала осталась за этой программой и сегодня. Только теперь в нем отражается тот постсоветский дрейф, который случился на наших глазах. География клуба уменьшалась как шагреневая кожа, сузившись в итоге до границ самой России. Теперь это программа, в которой россияне соревнуются с россиянами. В этом коктейле иногда случаются образцово-показательные иностранцы, но прежняя «международность» канула в небытие.

И эта же судьба, судя по всему, уготована девятому мая.

В этом году в Москве российский президент будет встречать парад в одиночестве. К нему не приедут даже главы Беларуси и Казахстана. Все меньше «международного». Все больше изоляции. И это неудивительно.

Потому что Москва превращает девятое мая в тест на политическую лояльность. Доступ к дате возможен лишь после фейс-контроля. Присягни на верность – и тогда мы расскажем тебе о твоем вкладе в победу над Германией. Впишем собственноручно в список победителей.

В результате, из года в год все больше российских соседей начинают искать свой собственный язык для описания этой даты. Равно как и собственную интерпретацию событий Второй мировой. Все потому, что Кремль продает свою концепцию в рамках пакетного предложения. В котором речь не столько о прошлом, сколько о настоящем и будущем. В котором «один народ», «можем повторить» и «осажденная крепость». В котором монополия на победу закреплена за Москвой. В котором новые обитатели Кремля объявляются прямыми наследниками прежних – и получают право говорить от имени победителей.

Несколько десятилетий подряд Москва превращала свой концепт “Великой Отечественной” в гражданскую религию. В рамках которой есть свой единственно возможный обряд, свой сонм апостолов и праведников, свой пантеон демонов и грешников. Любое отступление от него воспринимается как ересь и карается анафемой.

Причем, западный обряд отмечания Победы во Второй мировой в этом смысле воспринимается в России как эдакий «католицизм». С близкими иноверцами иногда можно даже общую службу провести, но границы двух вер четко очерчены и любое нарушение конвенции воспринимается как посягательство.

А вот обновленчество соседей воспринимается в Москве как вероотступничество. Как эдакое «униатство», когда обряд может быть и восточный, но самоосознание – западное. А то, что было когда-то «нашим», а потом стало «чужим», воспринимается всегда болезненнее, чем то, что изначально «нашим» никогда не было. Оттого в адрес Киева из Москвы так часто звучат те слова, которые в адрес Парижа или Лондона никогда не произнесут. Но если Москве и стоит кого-то благодарить за то, что на ее ежегодный обряд причастия приходит все меньше верующих – так это саму себя.

Повторение пройденного

Повторение пройденного

Куликовы запаздывали.
— Ну, позвони еще раз, — нетерпеливо напомнил Петр Кузьмич жене.
— Так звонила только что, абонент недоступен…
— Ну тогда без них на шашлыки поедем! Сами виноваты! Нас тоже ждать никто не будет, все уже, небось, давно собрались.
— День Победы, всё же, — неуверенно возразила жена, — они всерьёз обидятся…
Раздался звонок в дверь.
— Ну вот и они, — Петр Кузьмич вышел в прихожую и открыл.
В квартиру ввалились два здоровяка, ряженые в военную форму, стилизованную под 30-е: синие фуражки, синие галифе, гимнастерки цвета хаки.
— Это ваша машина? — с ходу, в лоб, даже не поздоровавшись, спросил один, протягивая Петру Кузьмичу фотографию.
— Моя, — ответил Петр Кузьмич с ёкнувшим сердцем, — что с ней?
— Не волнуйтесь, с ней все в порядке. А вот надпись «1941-1945! Можем повторить!», это вы сами наклеили?
— А вам какое дело, — ответил Петр Кузьмич с вызовом, — имею право!
— Нет, нет, конечно, имеете право, — заверил его один из ряженых, — мы тут собственно, как раз для этого, чтобы помочь вам реализовать это ваше право.
— В смысле? — не понял Петр Кузьмич.
— Ну в смысле, вы же сами написали на машине «Можем повторить». Вот мы и предлагаем поехать с нами и повторить то, что было в 1941-1945 годах. Раз уж вы высказали такое пожелание, — отчётливо выговорил он, глядя в недоумевающие глаза Петра Кузьмича.
— А-а-а! — Так вы реконструкторы? — наконец догадался Петр Кузьмич. — Спасибо, ребята, за приглашение, но как-нибудь в другой раз. Сегодня праздник, мы едем на шашлыки, у нас большая компания…
— Знаем, — перебил его ряженый — так в том-то и дело, что вся ваша компания — у нас, все уже переоделись, только вас не хватает.
— И Куликовы? — спросил Петр Кузьмич, вспомнив, что Игорь как раз вчера вроде бы намекал на какой-то сюрприз на шашлыках.
— Игорь Иванович Куликов ждет вас в машине, внизу, — отчетливо сказал другой.
— Ну это как-то неожиданно всё, надо собраться, подготовиться…
— Вам всё дадут! Всё уже готово, ждем только вас.
— Ну минутку, сейчас жена переоденется.
— За ней потом заедут, у нас там внизу АМО-ЗИЛ, полуторка, грузовой, не для женщин. За ней через полчаса легковая машина заедет.
— Эмка, — уточнил другой, — в смысле ГАЗ-М.
У подъезда и в самом деле стоял раритетный довоенный автофургон. На нем была аутентичная, довоенным шрифтом надпись «Хлеб» и вполне современная графика, с георгиевской ленточкой, российским триколором и большой надписью «1941-1945! Приглашаем повторить!»
— Круто! — восхитился Петр Кузьмич и пролез вовнутрь.
Следом влезли ряженые. Дверь с шумом захлопнулась, фургон тронулся, толчком опрокинув Петра Кузьмича на скамейку.
Внутри было почти темно. Только сейчас Петр Кузьмич заметил, что в фургончике только одно маленькое зарешеченное окошко. В полумраке он разглядел, что напротив сидят два человека в военной форме. Одни из них был Игорь Куликов, а другого, крупного и рыхлого кавказца, он не знал. На Куликове были надеты наручники, его губа была разбита, а под глазом наливался фингал.
— Вы, Петр Кузьмич, сами пошли с нами, добровольно, а вот ваш приятель — не хотел идти, — видите, как нехорошо с ним вышло, — перехватил его взгляд один из ряженных.
— А вы пока переоденьтесь в военное, — добавил другой, — протягивая ему узелок, всё чистое, отстирано и продезинфицировано, не беспокойтесь.
— Я не вешал эту дурацкую надпись на свою машину, — вдруг сказал Кавказец.
— Не вешали, — согласился один из ряженных, — но это ведь ваша фирма производила эти наклейки, «1941-1945! Можем повторить». Это была ваша личная бизнес-идея, так что вам тоже придется «повторить».
— Беги, Петя, беги, — вдруг закричал Куликов.
Петр Кузьмич рванул с места и распахнул дверь, она была не заперта. И замер. Вместо городского пейзажа, который должен был быть за дверью, до горизонта тянулась выжженная дымящаяся степь, усеянная разбитой военной техникой, развалинами каких-то домов и вздувшимися трупами лошадей и людей.
— Некуда бежать, — спокойно сказал один из конвоиров, — вы сядьте, Петр Кузьмич, а то, неровен час, вывалитесь на ходу и не доживете до Победы.
— Мы сами не знаем, как это устроено, — заметил другой, — но вот так вот. Войти в этот фургон вы можете и в Москве 2016-го, а вот выйти из него — только сюда. До самой Победы!
Петр Кузьмич сел на скамейку и решил пока не переодеваться. Ситуация была дурацкая и непонятная, но должно же быть там, куда они едут, хоть какое-то начальство, хоть кто-то адекватный. Он был опытным переговорщиком и знал, что одежда многое определяет на первых порах. Если он будет одет так же, как все кругом, он мгновенно затеряется в толпе и, возможно, не сможет поговорить с начальством.
Конвоиры, слава богу, не настаивали.
После полутора часов очень тряской дороги фургон, наконец, остановился.
— Приехали! — сказал конвоир и выпрыгнул наружу.
Петр Кузьмич выпрыгнул следом.
Он почти пожалел, что не переоделся, так как тут же по колени провалился в густую глинистую грязь. Воняло чем-то невыносимо, глаза тут же заслезились от едкого дыма. Из-за близлежащего пригорка ухали разрывы и густо стрекотали пулеметы.
К ним, увядая в грязи, подбежал большой страшный человек с лицом, измазанным в саже, с какими-то значками в петлицах, и красными от полопавшихся сосудов глазами.
— Братцы, спасибо, — просипел он конвоирам. — Ей богу, сгинули бы тут без вас! Если бы не ваши новобранцы! Заткнули прорыв. Полторы тысячи положили, но заткнули.
— Вот еще трое, — сказал один из ряженых. — Этого мало, понимаем. Но на сегодня это всё. Завтра еще привезем.
— Простите, — вы тут главный? — не выдержал Пётр Кузьмич.
— Это кто? — просипел страшный человек, обращаясь к конвоиру, — репортер, что ли?
— Новобранец! — коротко ответил конвоир. — Только призвали, еще не переоделся, комплект обмундирования на руки получил.
В глазах Петра Кузьмича что-то страшно сверкнуло. Лишь спустя минуту он осознал, что лежит на земле лицом в грязи, рот наполнен кровью и осколками зубов, а сиплый голос изрыгает такие витиеватые матюки, каких ему никогда не приходилось слышать в жизни. Шатаясь от головокружения, он встал на ноги.
— Ты чего тут стоишь, быстро переодеться! А прямо тут шлёпну за неповиновение, — заорал на него сиплый голос.
Строй состоял из явно необученных бойцов, даже в военной форме они выглядели по-граждански. Петр Кузьмич заметил, как некоторые тайком пытались позвонить по мобильнику. Но он уже знал, сеть тут не ловится.
Пожилой маленький взводный даже не пытался навести порядок в строю. Он ходил перед строем и выкрикивал рубленые фразы зычным голосом, чтобы слышали все.
«На высоте три дота! Наша артиллерия их пробить не может! Авиации — нет! Ваша задача подойти вплотную к дотам и огнем по бойницам с близкого расстояния — подавить их! Берите с собой гранаты, кто сколько может, гранат у нас много! Если кому удастся подобраться вплотную и закинуть гранату в амбразуру, — тут он сделал паузу и с явным сочувствием глянул на строй, — тот вернется назад досрочно!
Не поворачиваться назад! Кто повернет назад, будет уничтожен огнем заградотряда! Не останавливаться! Кто остановится, будет уничтожен огнем заградотряда! Вопросы есть?»
— Товарищ командир, — нерешительно поднял руку Петр Кузьмич, — а из чего стрелять, оружия нам не дали.
— Винтовок на всех не хватает, товарищ боец, — строго сказал взводный, — берите гранаты.
— Но я очень хорошо стреляю, очень метко, товарищ командир, — сочинил Петр Кузьмич, на ходу прикинув, что с винтовкой в руках не надо будет лезть к самой амбразуре, можно будет залечь поодаль и подождать, пока кто-то другой закинет гранату.
— Снайпер, значит, — усмехнулся взводный, — это хорошо! Рядовой Залдостанов, отдайте снайперу вашу винтовку.
К Петру Кузьмичу подошел крупный боец с трясущимися от страха руками.
— Спасибо, дурак, — прошипел он, — немцы будут сначала стрелять по тем, у кого винтовки в руках.
Он был не прав. Пулеметная очередь сразила Залдостанова одним из первых.
Немцам не надо было вглядываться, кто с винтовкой, а кто — без. Склон холма был гладкий без единого выступа, и три немецких бетонированных огневых точки на его вершине мгновенно срезали очередями любого, кто появлялся у подножия, не давая сделать ни единого шага наверх.
Весь взвод был выкошен, словно трава косой, в течение нескольких секунд. Успели упасть и вжаться в землю только человек десять. Немцы прекратили огонь. Но тут же застучали пулеметы с тыла.
Заградотряд стрелял пока не прямо по залегшим бойцам, а чуть ниже — очереди стелились сзади и постепенно поднимались, подталкивая маленький отряд вверх по склону холма. Бойцы поднялись в атаку и тут же начали стучать немецкие пулеметы. Несколько бойцов дернулись и замерли.
Петр Кузьмич вдруг вспомнил, чему его учили когда-то давно, на военной кафедре.
Он потихоньку откатился в сторону метров на десять и сделал бросок вперед. Пули сначала ударили по тому месту, где он только что лежал, и он успел продвинуться метров на семь. Так, перебегая и перекатываясь, он вскоре понял, что из всего взвода он остался в живых один. Заградотряд молчал, а немецкие пулеметы стучали лишь когда он делал очередной бросок.
В конце концов он приблизился к дотам на расстояние, когда его перемещения стали видны немцам. Он лежал в ложбине и при малейшей попытке перекатиться немецкие пулеметы включались и били пугающе близко.
Но солнце уже клонилось к закату. Еще полчаса, понял Петр Кузьмич, и он в сумерках подберется к амбразуре незамеченным. И тогда — домой, он был уверен, что взводный говорил правду, не шутил.
И тут снизу застучали пулеметы заградоряда.
«Идиоты, — выругался про себя Петр Кузьмич, — они, что, не видят, что я уже достиг цели? Что надо только чуток подождать, и высота — наша!»
Очередь заградотряда полоснула почти по ногам.
Он попытался двинуться вперед, но немецкие пули взбили у него пыль прямо перед носом.
«Идиоты!», — еще раз выругался Петр Кузьмич.
Еще одна очередь сзади намекнула на необходимость движения вперед.
Петр Кузьмич медленно, стараясь не производить лишних движений, попытался поползти. И тут мелкие камешки под ним осыпались, и он покатился вниз.
Почти одновременно несколько пуль, выпущенных заградотрядом, прошили его тело по диагонали. На несколько мгновений он испытал невероятную, невыносимую боль. А потом увидел откуда-то сверху, как он сам лежит на осыпи из мелких камней и его ладони медленно разжимаются.
Потом это его верхнее зрение скользнуло вниз по склону холма и проникло в штабной блиндаж. Там была его жена, переодетая санинструктором, а страшный человек с сиплым голосом шептал ей на ухо, нетерпеливо дыша: «Если будешь артачиться, красивая, то прямо сейчас отправишься туда, на высоту, если будешь умницей, то завтра увидишь твоего мужа, он ничего и не узнает…»
Перед тем, как сознание Петра Кузьмича угасло навсегда, оно проникло за горизонт событий, и он успел понять, что все, что только что произошло и происходит, — это реальность, а не сон, как он надеялся до самого последнего момента.

Шипилов, 09.05.2016

http://shipilov.com/assorti/860-povtorenie-projdennogo.html

Два вида памяти о войне

Давно подмечено, что есть два вида памяти о войне:
1. Помним, чтобы не повторилось.
2. "Всех порвали", можем повторить.
Первый вид нужен мирной стране, второй - агрессору. Военное поколение не праздновало день Победы. "По-взрослому" его стал отмечать только Путин - изгой решил, что лубочное выставление этого дня напоказ должно служить исторической индульгенцией Кремлю и лично ему за все совершённые преступления. Именно поэтому большинству из нас хочется пройти мимо "празднеств" 9 мая, ставших государственной религией Эрэфии с элементами паранойи. Смысл которых в одном - реабилитации сталинизма.

Пропагандистскую природу 9-го мая хорошо поняли многие страны, радикально порвавшие с советским прошлым. Среди них и Украина, запретившая советскую символику и перенёсшая смысловой акцент на общеевропейское 8-е мая - День памяти и примирения. Сегодня такой день. Мы его не празднуем - преступно праздновать гибель более 9 млн украинцев. Мы чтим тех, кто отдал жизни за будущее своих детей.

P.S. В пропагандистскую канву ложится и кремлёвская фишка последних лет - "бесссмертный полк". Увы, в Украине найдётся несколько тысяч любителей "дедов на палочках", которые будут участвовать в данной показухе. Как к этому относиться? Никак... Пусть идут. Никаких проклёнов - пусть идут. Никаких провокаций - пусть идут. Никакого насилия - пусть идут. В рамках закона и без георгиевских тряпок, конечно. Нам не нужна картинка для RT, а пена, если её не подпитывать, сойдёт сама, как и починет однажды на свалке истории пожирающий себя "руssкий мир". Доброе утро!

Луценко

Прикольно как бомбит у зелефилов по поводу заявления адвоката Коломойского-Зеленского - Богдана, что "Луценко - очень порядочный, хороший человек". У них реально там зрада пошла про договорняки.

В любой другой стране Генпрокурор, вернувший в бюджет 40 млрд гривен, на следующий день стал бы национальным героем и навсегда вошел бы в народный эпос. И только у нас он становится объектом насмешек и шуток типа "юла генплокулол".

Да, пацаны, Луценко - достойный человек. И это доказывает хотя бы то, что он не смотался от яныка в 2011-м, а пошел на зону. И если Люля села реально за дело, то Луценко посадили по беспределу. Он мог сбежать в любую страну, как сделали рыги в 2014м, и ни один Интерпол его бы не выдал. Но он не сбежал, а сел, и сидел вместе с рядовыми зэками, как все.

Пока любимец активистов всех мастей Горбатюк ноет, что ему постоянно мешают, Луценко добился приговора Януковичу в суде на 13 лет за госизмену. Если бы вы вникали, вы бы знали, что это благодаря ему письмо яныка путину превратили в улику, на что не хватало мозгов ни у кого, до его прихода в Генпрокуратуру. Не было бы Луценко, до сих пор бы пытались получить показания на Януковича от его шестерок.

И он куда уж достойнее вашего зеленого клоуна. Он хотя бы вырастил сына, который в 2014-м не спрятался от повестки, а пошел воевать за нашу страну. И хотя батя с такими знакомствами мог легко обеспечить ему козырную службу, он тоже воевал наравне со всеми.

Вот такой гыгы юла, гыгы генплокулол. Если в чем-то я согласен с командой Зеленского, так в том, что он достойный человек. Вам бы тоже не мешало согласиться.

От себя: НЕ согласен только с тем, что Юля села за дело. Точно также ее по беспределу посадили, как и Юру. И точно также она не  сбегала, хотя от нее этого явно ожидали, выпустив за границу незадолго до суда. Но она вернулась и пошла на суд. Не стоит упрощать  и рисовать черно-белую карину мира.

А в  остальном полностью поддерживаю автора